Былое и Дума

В.А.Шевченко

© Петербургские выборы, 1999
Былое и Дума
Депутат Государственной Думы Вячеслав Шевченко отвечает на вопросы
корреспондента газеты "Невский проспект" Михаила Загоскина

— Кому нужна Дума и кто нужен ей сегодня — не одно и то же?
— Парадоксально, но факт: я обнаружил, что та личность, которой отдают свои голоса избиратели, и депутат Государственной Думы, который требуется там для толковой работы, это совершенно разные люди. На выборах перед вами человек-трибун, господин оратор, умеющий себя подать, сыграть обманным словом и партийным жестом. И вся его команда это люди, делающие ставку на победу любой ценой. А в Думе требуется совсем другой — человек-аналитик, усидчивый, вдумчивый и даже тихий господин. И команда ему нужна под стать такой работе. Но в Думе все — не так и все — не такие, как на экране телевизора или над толпой с Дворцовой площади. И увиденные мной впервые, казалось бы, давно известные лица Хакамады, Борового, Рыбкина, Старовойтовой, весьма обтекаемые и округлые в своих речах или интервью на экране, вблизи — тоже другие. Уникальный случай — это Владимир Вольфович, который говорит то, что думает. А полная противоположность ему — выступающий Геннадий Андреевич, потому что вообще не понятно, о чем он думает, когда взбирается на трибуну. Дума — не та трибуна, где побеждают красное слово и ажиотаж. Дума — уже не та сцена, где можно продолжить предвыборный публичный спектакль. Если это депутат уяснил себе, то может считать свое вхождение в Думу успешным. И еще: не все собравшиеся в Думе готовы к созданию законов. На мой взгляд, там, как во всех парламентах в мире, должны работать юристы и экономисты. Политик без юридической подготовки здесь только изображает кипучую деятельность, но пользы от него нет. Кажется, что он покажет себя во фракции, где, на первый взгляд, можно обойтись без юриста. Ведь фракция занята не юридической казуистикой. Фракция ориентирует депутата, решает, сколь важен тот или иной закон для той или иной партии, то есть дает политическую оценку. И голосует фракция в соответствии со своими политическими амбициями. То, что выгодно "Яблоку", невыгодно коммунистам. Середины там нет. Но работа во фракции — на час, а труды над законами занимают львиную долю времени. Без постоянного юридического присутствия и вмешательства необходимую обществу золотую середину закона не отыщешь. Более того, своей партии подпортишь репутацию и людей насмешишь. Социальные вопросы, вообще, все простое и ясное в Думе, как правило, проходит на "ура". Ни у кого не поднимается рука на пенсию, пособие или минимальную зарплату. А вот законы, носящие принципиальный экономический характер, идут с неимоверным трудом, поскольку они ближе всего к большой политике. Недавно в первом чтении принимали закон о туризме, которого у нас никогда не было. Так даже такой закон по-разному работает в коммунистическом обществе и в капиталистическом. Отсюда трения и тормоза. И часто не оттого, что законы такие непосильные, а потому, что руки неумелые.

— У пролетающего верхний этаж все пока хорошо?
— Прежняя Дума оставила нам наследство из приготовленных к обсуждению проектов законов. Чтобы эти законы примерить по себе, по своей семье, родным и близким, по своей фирме или партии, новым депутатам требуется время. И хочешь или не хочешь, а идет основательная ревизия. Ничего страшного в этом нет, тем более что треть депутатов работала в старой Думе и более или менее терпеливо помогает нам прочувствовать свои проекты. Но это еще не все, что объективно мешает Думе набрать обороты. Здесь установлен законный порядок, по которому жила-была Дума и должна жить дальше. Этого порядка, так называемого "протокола"не знали многие из нас. И не все, кто узнал о "протоколе", внутренне согласились с его "палочной дисциплиной". Например, любой закон, прежде чем попасть в зал заседаний Думы, должен пройти сквозь такое сито комиссий и комитетов, что, во-первых, от него мало что остается. А во-вторых, на просеивание уходит шесть-семь месяцев, хотя казалось, что можно все сделать гораздо быстрее. Однако, обойти установленный порядок рождения закона нельзя. Вот почему большинство депутатов очень тяжело переживало вхождение в Думу и очень долго пересаживалось со свободной уличной трибуны в тесное кресло думского заседателя. В особенности заскучали те, кто, что называется, делали себя сами, вне партий и фракций, вне традиций и протокола. Большинство из них наивно рассчитывало в дальнейшем на такую же независимую роль. Кстати, и телезритель по инерции тоже ждал от них ярких выступлений, острых реплик, шума, порой даже спектакля. И кое-кто пытался изображать нечто вроде этого, а обыватель, взирая на своего избранника, по-своему давал оценку его деятельности. Но в самой Думе все прекрасно знают, что если на слушание вынесен закон, то самое главное, самое острое уже высказано в кулуарах. И надо спокойно, без эмоций и мордобоя, внести в закон все возможные поправки, то есть то, что он потерял по пути за эти шесть-семь месяцев просеивания. А потом проголосовать. Поэтому рвущийся к трибуне с сенсационным заявлением по любому поводу — это попытка вернуться на улицу, попытка выйти, так сказать, из тени Думы. Он похож на упавшего с верхнего этажа высотного здания: пока до земли далеко, вполне можно сказать, глядя на него, что все идет хорошо.

— Депутаты не верят в закон, за который голосуют?
— Я вообще никак не представлял себе работу Думы, потому что любое дело, которым я занимался прежде, касалось весьма конкретных вещей, ситуаций, людей и проблем и, в общем, не имело за собой ни фракционной окраски, ни политических амбиций. И, конечно, не было нацелено на установление и юридическое закрепление каких-то закономерностей государственной жизни. Я не мог себе представить, что новый закон России не проходит только потому, что кому-то не нравится его разработчик, или потому, что закон придуман "не там", где кому-то хотелось бы. Я не ожидал, что в Думе всякий раз дотошно выясняется, кому выгодно или нет любое возможное решение. Вот почему, например, так долго готовился здесь Уголовный кодекс и не приняты еще многие другие законы. Наконец, я увидел, что депутаты, создающие законы, в законы эти не верят, потому что в них не верят и люди, избравшие их в депутаты. Осознав все эти премудрости думского бытия, много лучше понимаешь, какая тяжесть на тебя свалилась вместе с получением удостоверения депутата, и всерьез задумываешься над тем, как жить и работать дальше. И постепенно усваиваешь, может быть, самую главную проблему власти в России: пока законодательная власть не будет назначать власть исполнительную, законы исполняться не будут. В любой цивилизованной стране такой порядок — норма. А у нас нет даже закона об ответственности за неисполнение закона. У нас исполнительная власть считает своей главной обязанностью создавать на свой лад толкование законов в виде подзаконных актов и делает из закона нужное ей дышло. Каждый депутат у нас знает, как бы он поступил, будучи министром или президентом. А каждый министр у нас знает, какой ему нужен закон, и давно уверовал в то, что тот закон, который приняла Дума, ему как раз не нужен. Любят ли у нас при случае полистать закон? Нет! А любят у нас дать совет или консультацию? Еще как! Но как? А примерно так, как дают совет соседи жене вернувшегося домой пьяницы. Один говорит: "Сдай его в милицию!" Другой говорит: "Не сдавай, посадят его, кто тебя с детьми кормить будет!" Это и есть сегодняшнее российское толкование закона. Скажите, кто из наших бизнесменов заявит вам: "Я буду это делать по закону такому-то"? Вот и выходит: мы создаем закон, а граждане наши во всю думают, как его обойти. Депутаты — тоже люди. А не верят они в закон, не потому что изъявляют волю избирателей, а потому что знают: исполнительная власть закон не выполнит. А сама исполнительная власть не верит в закон, потому что он ей не нужен. Выход из кризиса один: Дума должна назначать исполнительную власть. А кроме того, проводить законы прямого действия, наиболее простые и понятные всем, поскольку они не требуют толкования. Например, Уголовный кодекс, пожалуй, единственный у нас такой закон. А в мире такие законы прямого действия — норма.

— Дума — это всеобщая русская слезница?
— Мало кто из депутатов рассчитывал на бесконечный поток писем в свой адрес. И никто, пожалуй, не догадывался, что Дума — это всеобщая слезница России, что все просьбы и жалобы, прежде попадавшие в отделы писем ЦК, обкомов, горкомов, райкомов, исполкомов и всевозможных газет и журналов и рассылавшиеся со строгими рекомендациями и высокими визами по прокуратурам и нижестоящим начальникам, теперь направляются в Думу. Я получаю не меньше 15–20 писем в день. И каждый депутат примерно столько же. Это письма обо всем: от задержки даже мизерной зарплаты до несправедливого приговора суда. Это письма про то, что плохо матросам и солдатам, плохо рабочим и крестьянам, ученым и бомжам, словом, всем, у кого хватает смелости написать письмо. Да и кому на Руси жить хорошо? Конечно, в этом потоке немало писем от душевнобольных, но они тоже насельники России, тоже люди, тоже избиратели. Читая почту, то чертыхаешься, то возмущаешься, то задумываешься. Ни разу я, например, не нашел в этих письмах какой-то законодательной инициативы или идеи, дельной поправки к закону или проекту. Вроде бы и ни к чему мне такая почта и такая переписка. Но, начитавшись, депутат волей-неволей заболевает сам и свое ужасное настроение вносит в думскую жизнь, выражая тем самым настроение своих здоровых и больных избирателей. Есть в Думе опытные люди, умеющие извлекать из прочтенного какое-то рациональное зерно, суммировать социальные болячки. Они вроде хирурга, который делает операцию, не чувствуя страданий больного, но вылечивая его каким-то общим разработанным методом, например, удалив апендикс, кисту или грыжу. Такие депутаты способны накопить "болячек", уловить закономерность и выйте на способ обезвреживания недуга. Но много еще других, которые не способны или не хотят работать с письмами. Они непременно размножают свою почту, раздают ее, требуя всеобщего внимания. Мы вынуждены читать или слушать эти письма, занимать казенное время. Но в любом случае народный плач делает свое колокольное дело. Так это должно происходить или по-другому, может оценить только жизнь. Другого порядка пока никто не придумал.

— Теневая власть, кажется, более нравственна, чем светская?
— Вообще, работа в Думе, будь то заседания или будни в комиссиях и комитетах, все это — штатная чиновная служба. Причем, за весьма недорогую плату, около полутора миллионов в месяц каждому депутату. Правда, буфет в Думе хороший и недорогой. И дорога бесплатная. И дома ты едва ли не первый парень на деревне. И когда срок твой московский закончится, всякий провинциал норовит остаться в Москве, считая зазорным появиться перед своими бывшими избирателями без думского удостоверения. Так и прежде было, когда не поступив в институт, девчонки и мальчишки из провинции оставались в Москве кто дворником, а кто проституткой, главное, чтобы не домой. Хотя если не избрали тебя вновь, разве это трагедия? Нет, это — норма. И возвратиться к людям, которые прежде доверили тебе представлять народ в Москве, не грех. Однако, выходит так, что народом многие попользовались, чтобы в Москве устроиться. Какая тут мораль, судить людям. Но иногда мне кажется, что нравственность публичной власти гораздо более сомнительна, чем нравственность теневых кабинетов, и что теневая политика у нас более нравственная, поскольку публичным политикам приходится много и постоянно врать. Разница между словом и делом в публичной политике приближается к бесконечности, а в теневой вроде бы и врать никому не надо, а надо только отстаивать свои интересы. Конечно, это наблюдение нельзя возвести в ранг закона, но, по-моему, оно отражает ту действительность, свидетелями которой мы являемся. И те люди, кто входит в публичную политику, должны отдавать себе отчет в том, к какой работе они приступают. Например, Александр Иванович Лебедь. Что будет происходить с ним дальше, после того как он на волне всенародной любви прильнет к реальной исполнительной власти. Сегодня его сравнивают со слоном в посудной лавке. Все считают, что он именно так будет себя вести и наломает, конечно, посуды. Но что с ним будет через четыре года? Лебедь пока еще не Рокоссовский и не Конев. Он не брал Берлин или Будапешт. На нем нет такой солдатской крови, как на генаралах Великой Отечественной, хотя он прошел Афганистан и Приднестровье. Хорошо то, что он умеет отдавать приказы и добиваться их выполнения. Если это неправильный приказ, то со временем выяснится. Хуже, когда приказы, как и государственные законы, не выполняются. Тогда непонятно, хороши они или плохи, нравственны или наоборот. Практики исполнять недостает многим нашим политикам. Нет такой практики у Зюганова, но выгодно выглядит Лебедь, командовавший армией. Не хватает такой практики и Владимиру Вульфовичу . Он не поработал в исполнительских структурах. На него не возлагались такие тяжкие обязанности, и ему это еще предстоит. И он изменится, причем, только в лучшую сторону. Он уже изменился, освободив свое место крайнего в публичной политике Брынцалову, правда, тут же потеряв избирателей. Жириновский, на мой взгляд, становится все более политиком западного типа. Но нельзя забывать, что наши политики, пришедшие к власти благодаря своим избирателям, формируются теми же избирателями. Это нельзя сбрасывать со счетов. И пример восхождения Владимира Вульфовича, а теперь и Брынцалова, тому прямое подтверждение. Когда я расказываю о крайностях нашей демократической жизни, мои друзья-американцы смеются: "Добро пожаловать в демократию!" Мол, хотели — получите, а мы этого уже наелись и знаем что почем.

— Дума умеет обижаться, но прибавляет ли это авторитета властям?
— Бывает, что то один депутат, то другой вдруг требуют присутствия в Думе министра. Кто в качестве аргумента размахивает пачкой писем из Чечни или из тюрьмы, кто взывает к исполнительной власти, как первому нарушителю нового закона. У каждого свой резон. Но как правило, министр не является. И заместитель его не приходит. Депутатская обида и злость накапливаются, и однажды вся Дума голосует за вызов министра. Тот является, чтобы принять на себя уже не реплику одного, а шквал негодования всех. Дума отыгрывается за обиду, но проявленная ею "власть" — одна фантазия. Этой власти нет. Как должно быть в государстве? Партия, победившая на выборах, должна формировать правительство, с которого она, имея большинство в парламенте, всегда может спросить. И спрашивает — мы знаем это по постоянным переменам в итальянском правительстве, у японцев. Там от этих перемен экономически не страдает ни государство, ни народ. Если же у партии не хватает голосов, она должна добрать их у сочувствующих, вступить в коалицию и сформировать коалиционное правительство. Это тоже нормально: мы обречены на коалицию. Но у нас даже премьер-министр — не от победившей партии. У нас всякую перемену в правительстве, и тем более отставку всего правительства, выставляют чуть ли не национальной катастрофой. И пугают ей простой люд. А поражение или отставка первого лица приравнивается едва ли не к расстрелу. Вообще, демократия, по-моему, это не власть народа. Это скорее знание и понимание того или иного должностного лица в государстве, что оно на эту должность назначено или выбрано временно и в любой момент может быть от нее удалено. Рецидив этого незнания и непонимания — Анатолий Александрович Собчак. Он, видимо, был убежден, что мэром будет вечно, и вел себя соответственно своим убеждениям. Задумайся он над временностью своего положения, то вел бы себя иначе, и его политическая и хозяйственная деятельность была бы совершенно другой. И поражение на выборах воспринималось бы им и его окружением не как шок, а как норма. А скажите, зачем 65-летнему президенту так держаться за многотрудную и неисполнительную власть? Ему мы вообще подальше от исполнительной власти держаться, тогда не пришлось бы столь часто доказывать, кто в России старший. Во многих странах президент стоит над властями: законодательной, исполнительной и судебной. Он их мирит, к нему аппелируют. Так прежде обращались за правдой к доброму царю. Если же такая роль не по силам, то это повод жить по-новому. Пусть в круговорот политической жизни втягиваются и востребуются новые фигуры. Пусть эта жизнь обновляется и профессионально совершенствуется, а не живет от шока к шоку. Почему нам выпала судьба держать людей у власти до тех пор, пока страна не достигнет грани трагедии? Конечно, хотелось бы, чтобы во главе каждой из трех властей были личности, соответствующие нашему складу ума. Сегодня мы знаем незаменимого Бориса Николаевича и вставшего на его сторону громоподобного Александра Ивановича, но даже вместе они — это не Петр Первый и не Александр Третий. Сегодня мы знаем, что ошибающийся и не все решающий Черномырдин — совершенно честный человек, но это — не Столыпин и не Витте. А вот о судебной власти, разрешающей споры между двумя первыми, мы вообще ничего не знаем, как будто она не существует...

— Если некому следить за нравственностью власти, то зачем нам пресса?
— Любая власть должна быть подконтрольна. И должно следить за ее нравственностью. Прежде всего это работа для средств массовой информации, так называемой и вполне реальной "четвертой власти" в государстве. У нас пока пресса используется более для восхождения и вхождения во власть, а не для ниспровержения недостойных или неспособных к власти. Так было, например, в период выборов губернатора Петербурга, когда едва ли не вся пресса была закрыта для конкурентов мэра. Это говорит, конечно, и том, что у нас мало конкурирующих компаний. А еще о том, что пресса не выполняет свою роль чистильщика и поборника нравственности, поскольку машет кулаками после драки, причем, помогая победившему. Если попадает в распоряжение прессы документально подтвержденная информация, порочащая честь и достоинство должностного лица любого уровня, то она должна быть обнародована. Вверху все должно быть чисто, как нигде, поскольку власть, как рыба, гниет с головы. И надо следить за этой чистотой, невзирая на лица. В конце концов, человек, идущий в политику знает, в какую политику он идет. Знает, что может уйти со сцены до срока, и понимает, за что. Так чего же с ним церемониться? Если есть основания выставить ему счет досрочно, надо с этим не медлить. А то ведь и в самом деле каждая кухарка подумает, что может управлять Россией!..

Михаил Загоскин
«Невский проспект», 1996 г.